Главная Университет Университет в СМИ Первый подарок Деда Мороза

Первый подарок Деда Мороза
4-летний Миша (в центре) с мамой, старшей сестрой и младшим братом. 1951 г., деревня Семежево. 

4-летний Миша (в центре) с мамой, старшей сестрой и младшим братом. 1951 г., деревня Семежево.

* Из будущей книги. Публикуется с сохранением диалектных особенностей белорусской речи родной деревни автора — Семежево Копыльского района Минской области.

Михаил Римжа —  

профессор кафедры 

общей гигиены БГМУ, 

доктор мед. наук.

Настоящую новогоднюю елку я увидел только в первом классе, когда в последние декабрьские дни 1954 года в сельском клубе — обычной хате — проводились праздничные утренники для школьников — дети приходили классами ежедневно в течение недели. 

Дошла очередь и до нас, первоклассников.

В клубе было холодно, и нам разрешили не снимать верхнюю одежду и головные уборы. На мне — кожушок, бурки с галошами, сшитые мамой ватные штанишки, шапка-ушанка. Скованные не столько холодом, сколько волнением перед первой встречей с Дедом Морозом, мы робко стояли вдоль стены и любовались елкой. Она была ничуть не лучше той, которую отец два дня 

назад привез из леса домой — разве что выше. Но игрушки! На колючих зеленых лапах висели разноцветные стеклянные шары, большие и поменьше, вытянутые пупырчатые шишки, фигурки белых зайчиков, рыжих белочек, светло-коричневых медвежат... 

Рыхлые ватные комочки на еловых иглах походили на пушистый снег. На верхушке алела пятиконечная звезда. Разве все это богатство могло сравниться с украшениями в нашей хате — бумажными кружочками и квадратиками, вырезанными мной и сестрой из синих, желтых и розовых обложек старых тетрадей?!

В этот день я впервые увидел и настоящего Деда Мороза. В красной шубе с пушистым белым воротником, в светлых валенках с блестящими галошами, с закинутым за плечо мешком с подарками, он по-хозяйски расхаживал вокруг елки, постукивая по полу увесистой березовой палкой-посохом. Игрушки отзывались на каждый удар мелодичным стеклянным перезвоном. Рядом с Дедом Морозом кружилась Снегурочка в белой шубке, усыпанной блестками, и в шапочке, из-под которой спускалась длинная коса. В углу на деревянной скамейке сидел музыкант с гармошкой на коленях. 

— Ну, хто з вас хоча вершык расказаць, ці песеньку спець, ці можа танец які-небудзь станцаваць? — обратился к нам Дед Мороз, потряхивая пышной белой бородой.

Мы дружно подняли руки. Учительница Анна Никитична по одному подводила нас к Деду Морозу. Он так ласково обращался к каждому ученику, что у нас быстро исчезли скованность и робость. 

Дошла очередь и до меня. Я снял шапку и довольно смело направился к дедушке.

— Ну і хто ж гэта да мяне ў такім кажушку прыйшоў? — поинтересовался тот, слегка наклонившись надо мной. 

— Мяне завуць Міша Рымжа, — бойко ответил я, глядя в глаза Деду Морозу.

— Ну што ж, Міша Рымжа, прыемна з табой пазнаёміцца, — сказал он и, сняв толстенную красную варежку, протянул мне руку. 

Помедлив, я несмело дотронулся пальцами до теплой ладони.

— Ну, а мяне, як ты здагадаўся, завуць Дзед Мароз, — произнес он, выпрямившись. — Я да вас на свята з Поўначы прыехаў. Ці ж цёпла табе ў кажушку?

— Цёпло.

— Вось і маладзец, што цёпла адзяваешся. А кажушок у цябе не горшы за маё футра, — продолжал Дед Мороз, поглаживая рукавицей выделанную коричневую овчину моего кожушка. — Я ж, бач, таксама прыадзеўся… Ну, а як ты вучышся? Ці ўмееш ужо чытаць і пісаць?

— Чытаю добра, а пішу не вельмі, — признался я.

— І што ж за бяда ў цябе з пiсьмом?

— Кляксаў многа стаўлю, і літары нейкія крывыя атрымліваюцца.

Дед Мороз наклонился, прикрыл мое ухо варежкой и, щекоча белой бородой щеку, прошептал:

— Я табе скажу, што рабіць: пішы не спяшаючыся, акуратненька выводзь кожную літарку. Думаеш, у мяне кляксаў не было?

«А барада ў яго несапраўдная, хоць і вялікая», — подумал я про себя. А вслух тоже шепотом спросил:

— Хiба Дзяды Марозы ў школе вучацца?

— А чаму ж не? — тихонько произнес Дед Мороз, задевая мое лицо мягкой бородой. — Гето ж я цяпер Дзед Мароз, а калісьці быў такі, як ты. І ў школу хадзіў. Ты толькі старайся, дык ніякіх кляксаў не будзе. Добра?

— Буду старацца! — пообещал я.

Теперь уже я, приложив ладонь ко рту, вполголоса спросил:

— А чаму ў цябе барада несапраўдная?

— Як гэта несапраўдная? — удивился Дед Мороз.

— Сапраўдныя борады з валасоў, як у дзеда Кірыла Галінчынаго, што каля нас жыве.

— А-а-а! — растерянно протянул Дед Мороз и широко улыбнулся. — Скажу табе, Міша, па-праў­дзе, яна ў мяне з ваты. Толькі ты нікому пра гэта не кажы. 

— І нават тату з мамай?

— Тата з мамай усё павінны ведаць, таму ім можна сказаць.

— А бабе Парасі?

— І бабе таксама. А вось сябрам сваім, пакуль не адсвяткуем Новы год, не кажы, а то чары свята прападуць. Дамовіліся? 

— Добра.

Потом он выпрямился и громко спросил:

— А які ты мне са Снягуркай вершык раскажаш, ці можа песеньку спяеш, ці станцуеш?

— Не, я песень не ведаю і танцаваць не ўмею. Я толькі верш магу прачытаць.

— І што ж гэта за верш?

— «Хлопчык і лётчык». Янка Купала.

— Чытай. А я прысяду на лавачку ды разам са Снягуркай і тваімі сябрамі паслухаю.

Дед Мороз опустился на скамейку рядом с музыкантом, положил возле себя мешок с подарками и, взявшись обеими руками за середину посоха, приготовился слушать.

Я, вытянув руки по швам, бодро отрапортовал стихотворение. Одноклассники дружно захлопали в ладоши.

— Маладзец! — похвалил Дед Мороз и, поднявшись со скамейки, развязал мешок с подарками. В нос ударил сладкий запах карамели. Достав четыре конфеты в ярких обертках, Дед Мороз протянул их мне:

— Трымай заслужаны падарунак!

Взяв конфеты и сказав «дзякуй!», я положил карамельки в карман кожушка, надел шапку и отошел к одноклассникам. 

— Добра прачытаў! — похвалила Анна Никитична. 

Утренник закончился в полдень. Мы дружно высыпали из клуба и стали разбредаться по домам. Ребята, жившие в Терехове, пошли прямо по Загальной улице, а я решил добираться по Выгонной и свернул на вытоптанную между огородами тропинку.

В небе висело яркое, но холодное солнце. Морозило. Лежащий на огородах глубокий и сыпучий снег переливался миллионами искр. Соломенные крыши сараев, покрытые огромными белыми шапками, почти слились с высокими пушистыми сугробами. 

Ледяной воздух щипал в носу, колол лицо невидимыми иголками, от которых немела кожа. На ходу я снял рукавицу, растер теплыми пальцами щеки, потом достал из кармана конфету, развернул обер­тку и положил ароматный сладкий комочек в рот. 

Бумажку с нарисованными желтыми и красными яблоками на веточке с несколькими зелеными листочками аккуратно свернул и опустил в карман. Смакуя карамельку, рассуждал про себя: «Адну цукерку з’ем сам, а тры прынясу дадому — маме, тату і бабе Парасі. Іван пакуль малы — яму такія цвёрдыя прысмакі яшчэ нельга, а Маня сама на ранішнік пойдзе — ёй Дзед Мароз дасць». 

Задумавшись, я вышел на улицу. Вот тут-то меня и встретил Иван — задиристый парень, который жил в хате напротив. Он был старше года на три.

— Ты чаго тут ходзіш? — спросил Иван, преградив дорогу.

— З ранішніка іду.

— З ранішніка? Ну, тады аддавай цукеркі! 

— Якія цукеркі?

— Якія-якія? Тыя, што Дзед Мароз даў!

— Дык ён жа мне даў! — сказал я, опустив руку в карман и зажав в кулаке карамельки. — Гето мае цукеркі!

— Былі твае, а стануць мае! — грубо сказал Иван. — А не аддасі — сам вазьму, ды яшчэ і пысу наб’ю! 

Он вплотную подступил ко мне и взял за полу кожушка. Как назло, кругом не было ни одного взрослого.

— Няма ў мяне для цябе цукерак! — уже нетвердым голосом сказал я. — Толькі тры — для таты з мамай і для бабы, — говорил я, зажав в руке оставшиеся конфеты.

— Абыдуцца яны і без цукерак! — прошипел Иван. — Не маленькія! — и толкнул меня так, что я едва устоял на ногах.

Парень резко вытащил мою руку из кармана вместе с зажатыми конфетами и, разжав пальцы, забрал карамельки. Пошарив в другом кармане, достал и бросил на снег обертку. Убедившись, что больше ничего нет, сказал:

— Ідзі і не ўздумай бацьку скардзіцца!

Всю дорогу до дома я не плакал. Не укладывалось в голове: как Иван мог взять чужое? Мы были приучены без разрешения родителей или бабушки не брать даже куска хлеба в своей хате, не то чтобы залезть в чужой карман. Когда года два назад летом отец привез из Слуцка кулек ароматных конфет-подушечек, мама дала мне и сестре по одной, а остальные положила на тарелочку, прикрыла холщовым лоскутом и оставила на столе под иконами.

— Хаваць не буду, але самі каб не бралі, бо калі возьмяце, дык вяроўка па вас добра паходзіць! — сурово предупредила мама. — Сама буду даваць. Стаўлю пад бажнічкаю, а Бог усё бачыць. Чулі, што я сказала?

— Чулі! — ответил я, перекатывая во рту тающую конфету.

Не знаю как сестра, а я, оставшись в хате один, подходил к тарелке, аккуратно приподнимал кусочек холста, смотрел на обсыпанные сахарной крупкой белесые квадратики, вдыхал сладкий аромат, после чего поднимал глаза на слегка наклоненную над столом икону с ликом Пресвятой Богородицы, держащей на руках младенца Христа, и шептал ей: «Я толькі паглядзець і панюхаць!». 

Испытание длилось три дня. На четвертый утром мама раздала нам оставшиеся конфеты и сказала:

— Запомніце, дзеткі! Самі ніколі нічога не бярыце чужога! Захочаце чаго — папрасіце!

— А калі не дадуць? — несмело поинтересовался я.

— А не дадуць, то нічога не зробіш! — ответила мама, разведя руками. — Бо гето ж чужое! А ўзяць чужое без дазволу — значыць украсці. А кража — самы вялікі грэх! Ды і хлусіць жа прый­дзецца, што быццам бы гето не вы бралі. А хлусня — тая ж самая кража. Нават самім сабе хлусіць бу­дзяце. Вы можаце абмануць мяне, бацьку, бабу, але Бога, які ўсё бачыць, ніколі! Ды і чалавек, якому вы схлусіце, вам ужо ніколі не паверыць! 

И вот, пожалуйста, Иван останавливает меня и не просто отбирает конфеты — залезает в чужой карман! «Нават Бога не баіцца!» — подумал я.

Разревелся уже дома. Снимая кожушок, сквозь слезы рассказывал бабушке Прасковье, как лишился новогоднего подарка. 

— Я гетаму Івану якую-небудзь шкоду зраблю! — закончил я историю.

— Не плач, унучак! — стала успокаивать меня бабушка. — Толькі б тае бяды, што цукеркі прапалі! Садзіса лепш ды паеш!

Раздевшись и все еще хлюпая носом, я сел за стол.

— А я табе зараз грыбного квасу і бабоў параных дам! — приговаривала бабушка, доставая из печи закопченные чугунки и наливая в алюминиевую миску еду.

По хате поплыл аромат постного свекольника с грибами.

 — А Іван геты зрабіў вялікае зло, — бабушка поставила передо мной дымящуюся миску. — Вельмі вялікае. І яно к яму некалі злом вернецца. 

Я с аппетитом съел кисловатый свекольник с разварившимися сушеными грибами, несколько ложек распарившихся бобов, выпил кружку компота из сухофруктов. Бабушка вымыла посуду, протерла стол и, сев на лавку у стены, попросила:

— Ну, раскажы, што ў вас на ёлцы было!

— Я верш чытаў. 

— Які?

— «Хлопчык і лётчык».

— Нешто ж я ніколі яго не чула! — притворилась бабушка.— Прачытай для мяне!

— Чаму ж ты не чула? — искренне удивился я. — Я ж яго вучыў дома. І раніцаю сёння расказваў. Пры табе ж было. Ты яшчэ на гетуй самай лаўцы сядзела ды картоплі чысціла.

— А-а-а-а! — протянула она. — Гето пра таго лётчыка! От бачыш, унучак, я ж старая, то ўжэ і забыла. Пачытай жа, напомні.

Я стал возле стола и, как перед Дедом Морозом, прочитал стихо­творение от начала до конца. С чувством, с выражением.

— От маладзец! — обрадовалась бабушка. — Я хоць і не Дзед Мароз, а цукерку табе дам.

Тяжело поднявшись, шаркая валенками по полу, она подошла к деревянному шкафчику, стоящему у окна, кряхтя наклонилась, открыла дверцу, достала из бумажного кулька две продолговатые карамельки без оберток, обсыпанные сахаром, и протянула мне.

— Бяры, ўнучак, заслужыў! 

— Дзякуй! — сразу же положил в рот конфету.

— А цяпер давай з табой дроў у печку пакладзем, бо к вечару ў хаце прапаліць трэбо.

Бабушка осторожно опустилась на колени, открыла дверцу буржуйки и стала изогнутой металлической кочергой выгребать в оцинкованный тазик золу и мелкие угли.

— Нясі мне сюды паленцы, ды і цёсачку захапі! — повернулась она ко мне.

Я взял из подпечка несколько березовых поленцев и сухие тонкие палочки лучины, сложенные за «комінам». Положив в печку дрова, бабушка принесла ведро с водой, отобрала из стоящего на припечке чугуна с десяток крупных картофелин.

— Садзіса ж картопелькі чысціць на вячэру! — сказала бабушка, усаживаясь на скамейке с ножом в руках. — Ты мне падавай па адной, а я буду абiраць, бо ты яшчэ нажом пальцы парэжаш.

Я сел рядом и, ополаскивая в прохладной воде картофелины, подавал их бабушке.

— А за цукеркі ты не перажывай, — как бы между прочим сказала она. — І шкоды гетаму хлопцу рабіць не трэбо.

— Як гето не трэбо! — возмутился я. — Можа яшчэ яму падзякаваць за тое, што мае цукеркі забраў?

— Не, падзякаваць ён павінен, бо ты яму дабро зрабіў, — спокойно произнесла бабушка. — Ты ж яму аддаў свае цукеркі, няхай сабе і пад прымусам, але ўсяроўна ты для яго дабро зрабіў.

— Я б яму не аддаў.

— Ну, як ён забраў, то не ты ж, а ён зло зрабіў, — глядя мне в глаза, продолжила бабушка. — А калі ты яму адкажаш злом, то чым ты бу­дзеш лепшы за яго? Нічым!

И, помолчав, добавила:

— Запомні, унучак, ніколі не рабі людзям зла. На дабро заўсёды адказвай дабром, і тады яно к табе вернецца. І нават калі табе хто зло зробіць, то ўсяроўна адказвай дабром.

— Нешто ты, баба, не тое кажаш. 

— Тое, ўнучак, тое! Я, слава Богу, век пражыла і ўсяго пабачыла — і дабра, і радасці, і гора, ды і паскудства міма ні прайшло. 

Я понял, что спорить с бабушкой бесполезно и молча слушал, но в душе все равно не соглашался: как же можно на зло отвечать добром?!

Когда стемнело, зажгли керосинку и стали растапливать железную буржуйку. Огонек быстро охватил тонкие щепки, из печки вырвалась ветвистая дымная полоска, дохнуло приятным запахом разогретой смолы. Как только закрыли дверцу, пламя, распластавшись на поленьях большим вытянутым языком, загудело. Бабушка, надев толстую рукавицу, сняла с плиты металлические кружки и в открывшееся отверстие опустив на треть чугунок с картошкой, сказала мне: 

— Бяры ўслончык, садзіса ды глядзі за печкай!

Я сел перед буржуйкой и, глядя сквозь узкие щелки на пламя, слушал песню огня. От печки веяло теплом. Вскоре забулькала в чугунке вода и стала переливаться через край на разогретую плиту, с шипением испаряясь и испуская вкусный запах вареной картошки. 

Когда в хату вошли отец с мамой, я хотел было пожаловаться им, как лишился новогоднего подарка, но бабушка, взяв меня за руку, сказала:

— Няхай тато з мамай павячэраюць спачатку, а пасля ты ім раскажаш, якая ў вас была ёлка, як ты верш чытаў, як цябе Дзед Мароз з настаўніцаю хвалілі. Ты гетак хораша мне расказваў.

Мама с отцом сели за стол, на который бабушка поставила большую миску все с тем же грибным свекольником, положила в неглубокую тарелку несколько горячих картофелин.

— Дык што ў вас было на ёлцы? — поинтересовался отец, встав из-за стола после ужина и присаживаясь возле меня на табуретке перед пышащей жаром буржуйкой.

И я рассказал о красивых елочных игрушках, о шубе Деда Мороза, о его ненастоящей бороде, о том, как я читал стихотворение и что меня не только похвалила учительница, но и Дед Мороз вручил подарок. Наконец, пожаловался на Ивана, отобравшего конфеты.

— Не перажывай ты з-за гетых цукерак! — махнул рукой отец. — А з мацяраю таго хлопца я пагавару.

Не знаю, говорил отец с мамой Ивана или нет, но только меня тот больше не задирал. 

Много лет спустя случай привел Ивана ко мне, к тому времени уже профессору медицины, с просьбой помочь в лечении сестры. 

Я договорился о консультации женщины у ведущих специалистов. Даже мысли не было отказать человеку в помощи. Не знаю, помнит ли Иван случай с конфетами в нашем далеком и небогатом детстве, — не спрашивал. Но из моей памяти эта история так и не стерлась. И не потому, что жалко было карамелек, — просто мама, отец и бабушка остались без новогоднего подарка, впервые мною заслуженного, которым так хотелось поделиться…

Медицинский вестник, 15 января 2016

 

 Поделитесь